В. Боченков. СЛЕПКИ

 
 
   
Матюжок

Ex «Всю-то я Вселенную…»

Взирая на солнце, прищурь
глаза свои и ты смело раз
глядишь в нём пятна.
Козьма Прутков.

Немало звуков раздавалось в эту ночь над городом Мончегорском. Репродукторы взбадривали народ песнями о Сталине, обыватель изливал душу в «Гоп со смыком», со всех сторон неслось «Караул! Грабят!», из многочисленных пивных шёл на вынос неразбавленный мат. И всё это покрывал басовитый гудок комбината «Северо-никель».

Поэтому первый младенческий крик Сани Матюшкина был услышан только лопарём Харитоном, привычно устраивающимся на ночлег в сугробе под окнами Мончегорского родильного дома. Харитон был своим в этом городе. Мончегорцы ласково называли его «Харя», обычно прибавляя к этому звучному имени те или иные прилагательные. Часто, если не сказать всегда, они были довольно обидными, но, не будучи силён в русском, Харитон обижался только на прилагательное «куриная», да и то лишь внешне, внутренне замирая от предвкушения божественного наслаждения, зная что обидчик тут же постарается смыть оскорбление огненной водой, которой у этих русских всегда шибко много.

«Русский мальчишка родился, однако, — рассуждал Харя, — наши так не орут. У кого бы это? Насяльник Дмитрий вчера свою бабу в родильный чум отвёл, у него, значит. Больсой насяльник Дмитрий, много огненный вода имеет, надо ходить поздравить, однако».

Взращённый поколениями предков нюх на халявную выпивку не подвёл Харю. Правда, начальник Дмитрий в свой чум Харю не пустил, но Харя умный, у него всегда большая кружка с собой, так начальник ему полную кружку налил и ещё с собой дал бутылку самой лучшей огненной воды, «Сучок» называется.

«Глупые порядки у этих русских, — рассуждал Харя, засыпая в родном сугробе, — такой больсой насяльник, а баба у него всего одна. Надо ему много баб. Много баб — много детей — и насяльнику хорошо и Харе ещё лучше. С каждым бы поздравил, олешка бы дарил, огненный вода шибко- шибко пил. Надо будет ему несколько баб подарить — полно их в стойбище, профурсеток» . Харя попытался вспомнить как по-русски будет баба, — то ли суська, то ли салава, то как- то на б начинается, но спьяну не смог и слегка огорчённый уснул.

Спал в это время и младенец Саня. Поднималась из руин страна, и вместе с ней поднимался сначала на четвереньки, а потом и в полный рост наш герой. У него было то самое счастливое детство, за которое дети заводов и пашен, чья дорога была ясна, говорили «Спасибо» родной стране.

В те далёкие времена цивилизация в лице телевидения ещё не опохабила девственно чистого чела Монче-тундры, поэтому характер Сани формировался под влиянием саамо-лопарского фольклора, песен типа «На Дерибасовской», «Я сижу в одиночке», «Колыма» и т. п. , а также рассказов и советов старших товарищей, большинство из которых избрало Заполярье местом жительства отнюдь не добровольно. И, казалось бы, не миновать ему кривой дорожки, обвехованной статьями УК, но аналитический ум ребёнка, а впоследствии подростка и юноши сумел отбросить шелуху и выделить из потока информации весьма сомнительного свойства рациональное зерно, хотя тогда, как впрочем и теперь, он не был отягощён всякими там философскими категориями. «Шибко умная парень Санька, — говорил начальнику Дмитрию Харя, подставляя кружку, — ну совсем как вожак в моей упряжке».

Светочем и единственным очагом культуры в Мончегорске был, естественно, ДК комбината «Североникель». Посещение кружков кройки и шитья и домоводства, драматического и тюремной песни, а также гастроли местных и заезжих халтурщиков заложили прочную основу Саниного интеллекта. Всё шло, вроде бы, к лучшему, но неумолимо прозвучал зов природы , и Саня пошёл на танцы. Теоретически к этому делу он был вполне подготовлен, ибо хорошо знал и любил песню «Это школа Соломона Пляры». Он твёрдо усвоил, что неприлично сморкаться в занавески, там где брошка — там перёд , что не надо хватать дамов ниже талии, а главное — не потеть, если это мимо денег. Учитывая габариты мончегорских дам, для Сани было несколько затруднительным выполнение условия насчёт «ниже талии», так как приходилось вставать на цыпочки. Однако, это было не так уж трудно, кроме того, вскоре Саня заметил, что, когда он забывает о выполнении этого условия, дамы ничуть не обижаются, а, наоборот, становятся нежнее и смотрят на него многообещающим взглядом.

Надо сказать, что в те времена посещение танцев не только содержало в себе главные элементы воспитания сексуальной грамотности, но и весьма способствовало формированию твёрдых и решительных характеров, ибо всегда было сопряжено с весьма реальной перспективой быть битым. Сейчас трудно сказать, как Саня достиг этого и чего ему это стоило, но вскоре вся мончегорская шпана знала: Матюжка не замай — пасть порвёт.

Неизвестно, к чему привели бы Саню его геройские подвиги на этом поприще, если бы лопарь Харя в очередной раз не захотел выпить и не приперся бы со своей кружкой к начальнику Дмитрию. «Насяльник Дмитрий, — сокрушённо качал головой Харя, не забывая подставлять кружку, — хороший у тебя парень Санька, умный как моя лучшая собака, только больсая-больсая хулигана, однако. Турма сесть может. К нам в тундру его посылай, человека из него делать будем, лопаря, однако. С оленями поживёт — сам умный и добрый как олень будет. Огненный вода не жалей только, и из Саньки больсой насяльник выйдет. Харя сказал — Харя сделает. Вот только огненной воды попьёт и сделает».

Хотя все мысли начальника Дмитрия были заняты тем, как бы дать стране побольше никеля, он понял, что дело пахнет керосином. Поэтому предложенный Харей план был принят за основу и в целом. Затруднение было лишь в том, что к этому времени Саня стал так знаменит, что от него шарахались не только люди, но и олени. Выход нашёл всё тот же мудрый Харя. «Давай своя машина Саньке, насяльник Дмитрий, давай, не бойся, — убеждал он, — машина-победа железная, однако, не должна Саньки шибко бояться».

Начальник Дмитрий был согласен на всё, лишь бы не пришлось носить Саньке передачи. С этих пор необходимым и довольно колоритным элементом доселе унылого пейзажа Монче-тундры стала прущая напролом как танк «Победа» с разухабистым Санькой за рулём.

Вначале гонки с оленями доставляли ему удовольствие, но вскоре, наловчившись водить машину, он стал легко догонять любого оленя; давить оленей тоже вскоре наскучило. Назревал кризис жанра, и быть бы беде, если бы не выручила природная Санина сообразительность и высокие функциональные возможности «Победы». Теперь Саня, открыв левое окно догонял оленя и шёл с ним вровень. Затем брал в левую руку заранее включённый прикуриватель и тыкал им оленю под хвост. И вот тут — то начиналась настоящая гонка. Олень, естественно, пёр, сломя голову и не разбирая дороги, Санька тоже жал на всю железку. Чаще всего такая гонка кончалась тем, что олень навсегда исчезал за горизонтом, а Санька, злобно матерясь и кряхтя, вылезал из перевернувшейся машины.

Неизвестно, устраивало ли такое положение дел Саньку, но доброму Харе оно было явно не по вкусу. «Что олешки разбегаются — ладно, в тундре олешков много. А вот, если Санька разобьётся, сдохнет, насяльник Дмитрий злой будет огненный вода давать перестанет. Что тогда Харе делать ? Ох, думай, Харя, думай.»

И опять Харя придумал. «Слушай, Санька, — увещевал он, — хватит олешков гонять, расшибёшься, сдохнешь, однако. Давай я теперь за тобой на олешках гоняться буду».

«Да где тебе, мурло лопарское, на оленях меня догнать», — возразил Саня.

«Хоть ты, Санька, школа бегал, но вовсе глупый, — рассердился Харя, — не знаешь, что большой московский насяльник Никита сказал. Про материальную заинтересованность слыхал? Давай теперь так : догоню я тебя — бутылка огненной вода даёшь».

Санька опрометчиво согласился. И хотя теперь он очень неплохо водил машину, его мастерство часто оказывалось бессильным перед Хариным желанием выпить, и приходилось отдавать заранее украденные у отца полбанки. При этом Саня приветствовал победителя речью, в которой самым ласковым прилагательным, употреблённым совместно с Хариным именем было слово «сучья».

В таких развлечениях незаметно пришёл момент окончания школы. Начитавшиеся всякой хемингуёвины Санины сверстники никак не могли решить, куда податься — в физики или в лирики. Сане была чужда эта доморощенная гамлетовщина; его манил Ленинград, только Ленинград, а какой ВУЗ — один хрен, не всё ли равно где лоботрясничать. Вдоволь выпив и подравшись на выпускном вечере, Саня собрал чемодан и двинул в сторону вокзала.

«Ай, Санька, Санька, — со слезами сказал постаревший Харя, — почти сапсем, однако, человеком стал, ещё мала — мала и настоящий лопарь с тебя получилась. Куда едешь? Спортят там тебя, сапсем спортят, много — много думай, однако».

Но Саня уже не думал и не слушал. Рельсы манили его вдаль, душа стремилась к чему-то грандиозному и неизведанному.

Ноябрь 1996 г.

Тема Ex Libris ||